Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in petrushevskaya,
Алексей Евсеев
jewsejka
petrushevskaya

Category:

Людмила Петрушевская БЕЛЛА

.


БЕЛЛА

Печаль по Белле, столько страданий человек вынес — главное, что она почти ослепла. Могла ли она писать в последние годы?

Существовала отгородившись ото всех. Может быть, и в отчаянии. Последний раз, когда я ее видела, ее слепенькие глаза были залиты непроливающимися слезами. Или это она закапала себе лекарство…

Жизнь нашего поколения детством пришлась на войну, то есть на голод, а молодостью на шестидесятые годы, то есть на свободу посидеть с друзьями на кухне, на ежевечерние компании, и это слово, «друзья», тогда стало самым важным.

И вот вылупилась на свет крошка, девочка, гениальная поэтесса — да еще и красавица трогательной внешности, и друзья ее всюду брали с собой.

У нас на курсе говорили, что длинный Женька Евтушенко бегает за Белкой. Еще когда! В 1957 году!

Не знаю, почему не спилась Ахматова,— ее ведь тоже везде водили и благоговейно усаживали за столы и столики.

(Поэтесса Берггольц, еще одна красавица, стала алкоголичкой.)

Я Беллу Ахмадулину не любила.

Я не любила их всех, Евтуха, Рождественского, Вознесенского. Как не любил их Бродский. Он и Аксенова терпеть не мог. Я Аксенова обожала вплоть до «Пора, мой друг, пора» и книги «На полпути к Луне». После — нет.

Потом я и у Бродского любила только четыре стиха.

(Сейчас меня еще более, наверно, ненавидят пишущие.)

Страшная вещь это нутро профессии, эти взгляды наверх, где пируют олимпийцы не по чину, не по дару, а, как видится снизу, по шалавой судьбе и из-за пробивных способностей.

Но однажды, когда мы были в Доме творчества писателей на Пицунде, муж буквально вынудил меня поехать с ним на концерт Ахмадулиной.

Душный, потный зал, забитый отдыхающими, чуть не выдавил меня обратно.

Но вышла Белла — и все исчезло.

Многие писали о ее гипнотическом даре, о волшебстве ее голоса и вида, о чуде превращения слов в звуки, о лучах, которые исходили от ее прекрасного лица, от тонкой фигуры, затянутой в черный бархат.

Стихи, как я их потом вспоминала, были не мои, не для меня (за исключением одного, какого-то больничного). Но счастье того вечера долго (и до сих пор) помнится мне.

Мало того что я ее не любила, я ее боялась.

Мне рассказывали знакомые драматурги, что она, живучи в Дубултах, в писательском доме (тогда там и проходил драматургический семинар), один раз встала на колени перед шахтером, немолодым мужичком, а он начал ее поднимать чуть ли не со слезами и бормотал: «Девочка, я недостоин, встань».

Вот этого я и опасалась, что она шарахнется передо мной на колени как перед беднейшим слоем угнетенного простого народа. И когда я ее видела на каких-то мероприятиях, я быстро перемещалась с места общей дислокации.

Наконец, в том же Доме творчества на Пицунде, когда мы ехали вместе в огромном переполненном лифте (я была с детьми), она вдруг начала горестно восклицать: «Поч-чему вы… мы… так… она меня… избегает!» и прорываться к нам, а Боря Мессерер бормотал: «Не надо экзальтации, не надо экзальтации, Белла».

Через некоторое время мой муж заставил меня пойти к ней на свиданку. Что она меня ждет в номере. Он сказал, что нельзя так относиться к человеку. Что она страдает.

Так.

Я надела свое лучшее, розовую полотняную рубашку, которую мне подарила венгерская переводчица, и потащилась.

Белла сидела одна в своем номере люкс (три комнатки) на диване, а перед ней стояла батарея винных бутылок.

Белла, увидев меня, завела длинную речь — если бы можно было записать это дело на магнитофон, видимо, получился бы абсурдистский шедевр в стиле позднего Беккета.

Я выглядела полной идиоткой.

Даже что-то вставляла в этот поток парасознания, чтобы она не обиделась, что я опять высокомерно молчу.

А напоследок я скажу, что бедная Белла, поняв, что с ней прощаются, вдруг встала и со словами (передаю приблизительно) «Я вот не обессудьте милосердны это что будьте наконец а вот и я давно хотела вам от сердца хотите верьте не хотите вот оно неважно чтобы осталось — пустяк, не диковинку, малую малость — вам сотканное тонкую нить в руки…» поплелась к шкафу.

Я решила во всем ей потакать, чтобы потом не было претензий.

Белла достала с полки какую-то вещь:

— Это… это моя ночная рубашка… чистая… Она стираная!!! (Завопила Белла, когда увидела, что я быстро пошла к двери.) Возьмите!

Она меня настигла и стала всовывать мне в руки рубашку, а я уже открыла дверь и рванула наружу. Увы, раздался треск! Я зацепилась своей парадной кофтой за ручку двери. Дома я разглядела неоперабельную дыру… Самая лучшая была моя рубашечка.

Я предъявила дыру своему мужу:

— Видишь, что получается из-за твоей вечной благотворительности! Теперь мне вообще нечего надеть!

— А что, что случилось-то?— бормотал ошеломленный муж. Может, он подумал, что мы… это… подрались?

Я объяснила.

— Ну взяла бы ты эту рубашку, что тебе, жалко было?

— Ага. С барского плеча. Как сенная девка от барыни.

Так оно и было. Гордая сенная девка и смиренная барыня-благотворительница.

Последняя аристократка.

Вот и всё. Все они ушли. Точка.

.
Tags: "От первого лица", тексты Петрушевской
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments